Сказка о тоске человека

Прос­ти­те, мои ми­лые, я на­пи­сал груст­ную и пе­чаль­ную сказ­ку… я выпус­тил в неё не­множ­ко тьмы из мо­е­го серд­ца, но вы не пу­гай­тесь. Страш­на не са­ма тьма, а лишь то, что в ней ни­че­го не вид­но…

Ах, ещё раз прос­ти­те… мне, прос­то ста­ло от че­го-то так тос­кли­во, что я мок­нул пе­ро в чер­но­ту мо­е­го взг­руст­нув­ше­го нутра… и брыз­нул рос­сыпью букв на экран. Ведь, вы по­ни­ма­е­те, как иног­да тос­кли­во бы­ва­ет встре­чать ве­чер в до­ме… од­но­му. Тог­да: я за­ва­ри­ваю чай, и при­дви­гаю к се­бе кла­ви­а­ту­ру… паль­цы мои ло­жат­ся на при­выч­но рас­по­ло­жен­ные кла­ви­ши, по­кры­тые не­счёт­ны­ми ка­са­ни­я­ми мо­их паль­цев.

Да и один я, лишь потому, что мне не нужен сейчас никто, кроме… но от этого не легче.

И да! — Людям с ПГМ, читать… не то что не рекомендую… но и мысли ваши, впоследствии, слышать, просто, не очень желаю…

 

…здесь первые на последних похожи,
и не меньше последних устали быть, может…

нау

Стоя на хол­ме, я мог ви­деть За­кат. Нет, — про­щать­ся с солн­цем глу­по (ведь, оно бу­дет про­сы­пать­ся каж­дое ут­ро, не в при­мер нас, ещё много времени), по­то­му, я мол­ча смот­рел, как оно мед­лен­но по­гру­жа­ет­ся за край се­год­няш­не­го дня. Вечер густел. Осень не­от­вра­ти­мым рыв­ком овла­де­ла при­ро­дой, и про­хлад­ные струи воз­ду­ха шёлковыми лентами лас­ка­ли мою из­не­жен­ную ле­том ко­жу. Опуст­ив ру­ку в кар­ман, я на­жал кноп­ку «па­у­за» в плеере, пре­ры­вая, рву­щий серд­це пес­ней, голос Лео­ни­да Фёдо­ро­ва… — я хо­тел слы­шать ве­чер­нюю ти­ши­ну осе­ни. Как, стре­ми­тель­но ссыхаясь в жух­лую падь, ше­лес­тит лист­ва на де­ревь­ях,  встревоженная налетевшим ветром.

Да. Солн­це опус­ка­лось всё ни­же. Ко­сы­ми лу­ча­ми, про­би­ва­ю­щи­ми­ся че­рез ту­чу, вы­хва­ты­вая из-под лес­но­го по­ло­га не­про­гляд­ную тьму. Которая под­ни­ма­лась всё вы­ше по хол­му, и клу­би­лась у мо­их ног. Вот она всё вы­ше и вы­ше — уже сто­ит пе­ре­дом­ной не­про­гляд­ной сте­ной. Я сде­лал шаг на­встре­чу ей , и про­тя­нул к ней руку. Она же по­тя­ну­лась мне на­встре­чу.

Тьма скользнула в ме­ня, рас­те­ка­ясь в каж­дой кле­точ­ке те­ла безыс­ход­ной тос­кой… Ох… Я по­ва­лил­ся бы на­земь, от сла­бос­ти ног… но не сделал этого, от то­го что те­ло моё удер­жи­ва­лось тьмой… и бы­ло во влас­ти её. Я за­вис, рас­пя­тый на собст­вен­ном го­ре, ко­то­ро­му не ведал и не по­ни­мал при­чи­ны…

Кто ты? — вы­мол­вил я, бо­ясь силь­нее до­зво­лен­но­го ше­вель­нуть гу­ба­ми. И тьма за­го­во­ри­ла со мной ти­хим шё­по­том, отве­чая: Я без­на­дё­га… За­чем я те­бе? — я про­дол­жать спра­ши­вать, чувст­вуя, как в тем­но­те во­круг ме­ня стру­ят­ся гиб­кие чёр­ные те­ла с ко­жи­с­ты­ми крыльями… нет… не де­мо­ны… ко­неч­но. Но что-то скрыт­ное… я да­же не уве­рен, хищ­ное ли…

Ты мне не ну­жен, но я тос­ка, которая так лег­ко вте­ка­ет в че­ло­ве­чес­кое серд­це. Так лег­ко се­лит­ся там необъяснимой  тре­во­гой… Всё че­ло­ве­чес­кое уто­па­ет в безыс­ход­ном мра­ке тос­ки, и кто как уме­ет, так и со­су­щест­ву­ет с ней. Кто то­пит­ся в ра­дос­ти, за­кры­вая гла­за от страха… Кто впа­да­ет в неё те­ряя се­бя без остат­ка. Но ча­ще, добро­воль­но ли­шая се­бя ра­зу­ма, по­ло­гая, что не осо­зна­вая тос­ки, мож­но сни­зить её па­губ­ное дейст­вие.

Смот­ри, в ла­до­нях мо­их весь тот че­ло­век, что, как ка­жет­ся, и есть ты… глу­по по­ла­гать, что лишь тос­кой всё огра­ни­че­но. Но, как ты мо­жешь на­блю­дать сам, раз­гля­деть че­рез не­про­гляд­ную мглу мо­е­го су­щест­ва что-то боль­шее, чем че­ло­ве­чес­кое те­ло — поч­ти не воз­мож­но. От то­го, не­ко­то­рые пы­та­ют­ся укрыться ве­рою от тос­ки… Но ве­ра их то­же, со вре­ме­нем, ста­но­вит­ся тос­кой, ибо ве­ра во что-то боль­шее, ни­ког­да не при­бли­зит это­го боль­ше­го.

Ко вре­ме­ни, когда прозвучали эти слова, я уже окон­ча­тель­но утра­тил ощу­ще­ние прост­ранст­ва, и пе­ре­стал тре­во­жит­ся опре­де­ле­ни­ем по­ло­же­ния сво­е­го те­ла в прост­ранст­ве. На­ли­чи­ем воз­ду­ха в окру­жа­ю­щем мире… воз­мож­но, что да­же на­ли­чие те­ла, поч­ти не тре­во­жи­ло ме­ня.

За­чем же ты мне всё это ве­да­ешь? — спро­сил я, по­ни­мая, что рот мой поч­ти пол­ностью опла­вил­ся тьмою… и сло­ва ле­тят из ко­лы­шу­щих­ся ошмет­ков мо­е­го за­вис­ше­го в тем­но­те су­щест­ва. — Я так­же, как и все, обыч­ный че­ло­век… Я уве­рен в на­ли­чии че­го-то боль­ше­го, чем то, что есть. Но я тщусь то­щи­ми ру­ка­ми, ощупью отыскать в пус­то­те, пе­ред со­бой, это что-то боль­шее… так и бре­ду, всё своё вре­мя, в пус­то­те.

Да, ми­лый мой, ты глуп, как и все те, кто име­ет наг­лость на­зы­вать се­бя про­с­ты­ми людь­ми. За каж­дым про­с­тым, не­взрач­ным или вну­ши­тель­ным че­ло­ве­ком скры­ва­ют­ся ми­ри­а­ды ин­фор­ма­ции. Тре­во­ги, грус­ти, мыс­ли, при­чи­та­ния, по­ка­я­ния… злость, оби­да, страх… со­стра­да­ние, жа­лость… лю­бовь… Не­уже­ли это всё мо­жет по­мес­тит­ся в прос­том че­ло­ве­ке… не сде­лав его слож­ным?…

Я по­чувст­во­вал под но­га­ми опо­ру, и уви­дел, что в не­про­гляд­ной тьме, ря­дом со мной, воз­ник яр­кий круг све­та… в цент­ре круга сто­ял ко­тёл, в ко­то­ром ис­хо­ди­ло пу­зы­ря­ми, до­хо­дя­щее на кост­ре ва­ре­во… По­раз­мыс­лив ми­ну­ту, в не­ре­ши­тель­нос­ти, я по­до­шел… в кот­ле, от кло­ко­чу­ще­го со­дер­жи­мо­го ко­то­ро­го шёл не­стер­пи­мый жар, я уви­дел ли­цо де­вуш­ки, гля­дя­щей на ме­ня с уко­риз­ной. Она не мог­ла умес­тит­ся в кот­ле, но ка­ким-то об­ра­зом она бы­ла под ки­пя­щей, пу­зы­ря­щей­ся по­верх­ностью во­ды. Она по­ма­ни­ла ме­ня…

Я опус­тил ру­ки в ки­пя­ток, по­ни­мая, что остав­ши­е­ся ещё от мо­ей пло­ти ошмёт­ки, раз­ва­ри­ва­ют­ся и от­де­ля­ют­ся от кос­тей… Но боль бы­ла лишь с этой сто­ро­ны кот­ла, по­гру­жа­ясь в бур­ля­щую кипь кот­ла, плоть моя ока­зы­вшись с той сто­ро­ны воды, обо­ра­чи­ва­лась плотью ре­бён­ка… тя­ну­ще­го ру­ки к жен­щи­не… сде­лав над со­бой уси­лие, я рыв­ком по­гру­зил­ся пол­ностью в ко­тёл…

…

По­вис­нув, ли­шён­ный да­же те­ла, ко­то­рое смог­ло бы по­нять что во­круг тьма, я спро­сил… Что же те­перь я? Те­бя нет… и ни­ког­да не бы­ло… Твоё су­щест­во­ва­ние лишь не­до­ра­зу­ме­ние, ко­то­рое, тем ни ме­нее, мо­жет про­дол­жит­ся чем-то боль­шим… но не сто­ит увиденное вос­при­ни­мать так бук­валь­но, пом­ни, что пер­вич­ные ас­со­ци­а­ции, за­час­тую, про­дик­то­ва­ны не зна­ни­ем, а те­ку­щи­ми тре­во­га­ми и об­сто­я­тельст­ва­ми… Но ты, обя­за­тель­но, пой­мёшь: кто я — на­блю­дая в не­бе зна­ки… ведь, то что ты ви­дишь тьму пе­ред со­бой — го­во­рит лишь о том, что ты ни­че­го не ви­дишь… и ты, обя­за­тель­но, пой­мёшь: кто ты — на­блю­дая рас­хо­дя­щи­е­ся по во­де кру­ги, ког­да смо­жешь уви­деть что-то, кро­ме сле­по­ты и тем­но­ты во­круг…

Но то что я ви­дел… Лишь то, что я по­ка­за­ла…

Я по­чувст­во­вал, что тьма остав­ля­ет моё те­ло, сно­ва сте­кая под окру­жа­ю­щие ме­ня де­ревья. А са­мый крае­шек солн­ца, вот уж, уто­нул в не­ров­ной ли­нии го­ри­зон­та. И, хо­тя, я сно­ва ви­дел об­ла­ка, ве­чер, птиц и де­ревья… я по­ни­мал… что пе­ред гла­за­ми мо­и­ми лишь тьма, за­сти­ла­ю­щая, слов­но по­лог из грёз, что-то боль­шее… что-то важ­ное. И все эти див­ные кар­ти­ны ми­ра, ухо­дят кор­ням в тос­ку, жи­ву­щую в мо­ём че­ло­ве­чес­ком серд­це…

Эта тос­ка, слов­но мас­ло в лам­пе жиз­ни, за­жжён­ной во мне… осве­ща­ет в пре­де­лах до­ступ­ных ей сил, кар­ти­ны и явления ми­ра… Но что же с то­го, что час­то они ве­се­лы… я то знаю, что ве­селье, лишь по­пыт­ка укрыть­ся от окру­жа­ю­щей ме­ня (нас?) без­на­дёги…

Мо­жет это то, что укры­ло от нас ис­тин­ный свет? Кто зна­ет, ведь, мы не ви­дим его, а тьму осве­ща­ем лишь тос­кой… это то­же свет… но по­рож­дён­ный… тос­кой. Но мы всег­да бу­дем хо­теть прой­ти че­рез эту пре­гра­ду к… че­му? Ре­шим для се­бя са­ми…

 

Странно… а говорить-то хотелось о любви… хм, ничего… поговорим, если выпадет шанс, в следующий раз…

а… как это не стран­но… но тос­ка, слег­ка, от­сту­пи­ла от серд­ца. Сто­и­ло мне, лишь, слег­ка вы­плес­нуть её в сказ­ку… Но, я не хо­чу слиш­ком силь­но опус­то­шить мою чаш­ку стра­да­ний. Ведь, как вы по­ни­ма­е­те, я не желаю отво­ра­чи­вать­ся от ужа­са это­го ми­ра… а, спо­ру нет, он ужа­сен… это факт. Я смот­рю по сто­ро­нам, и серд­це моё, час­то, на­пол­ня­ет­ся горь­кой болью…

Нет смыс­ла опи­сы­вать ро­ю­щих му­сор­ные ку­чи лю­дей, ва­лю­щи­хся с ног, в се­ре­ди­не дня, пья­ниц… блю­щих и ис­праж­ня­ю­зих­ся, где не­по­па­дя… да что там… то­мя­щих­ся иму­щих не­счаст­лив­цев, пы­та­ю­щих­ся укрыть­ся все­ми до­ступ­ны­ми средст­ва­ми от стра­ха, что зав­тра всё на­жи­тое бу­дет раз­ве­я­но пра­хом по вос­по­ми­на­ни­ям…

Что там го­во­рить. Я не луч­ше дру­гих. Я бо­юсь, как и все, пе­ре­мен и с опас­кой по­гля­ды­ваю за оче­ред­ную вер­ши­ну хол­ма, за ко­то­рой кро­ет­ся но­вая ве­ха мо­ей жиз­ни…

А, мо­жет, это прос­то вре­мя та­кое… но на­род­ные муд­ре­цы, го­во­рят, что не во вре­ме­ни де­ло — всег­да бы­ло пло­хо… и не в лю­дях. Это, прос­то, воз­раст та­кой… Мо­жет быть, меж­ду про­чим, что они пра­вы…

Луна над Городом

       Я под­ни­ма­юсь на вы­сту­же­нную зи­мой, и за­ме­те­нню сне­гом кры­шу. Солн­це дав­но се­ло, а го­род по­гру­зил­ся в сон. Су­е­та осла­би­ла своё дав­ле­ние, позволив вдохнуть немного ночного воздуха. Бес­ко­неч­но да­лёкий гул сну­ю­щих по до­ро­гам ма­ши­ны — вот, тот убаюкивающий гимн ночи. Зву­ки го­ро­да сли­ты в один боль­шой по­ток шу­ма. В не­го на­вяз­чи­во впле­та­ет­ся, гу­дя­щий меж­ду ту­ша­ми вы­сот­ных до­мов, ве­тер. Воз­дух, ско­ван­ный хо­ло­дом, ко­лок и строг. Я ку­таю под­бо­ро­док в вы­со­кий во­рот­ник, северный ветер не­лас­ков к тем, у ко­го тос­ка на серд­це. Ведь, Серд­це не же­ла­ет от­го­ра­жи­вать­ся от хо­ло­да, ему то­же ну­жен гло­ток ле­дя­но­го воз­ду­ха.

 

      Нет, — го­во­рю я, рва­нув­ше­му­ся ко мне вет­ру. Он оста­но­вил­ся, но преж­де, успел за­ста­вить про­сле­зить­ся мои гла­за, вне­зап­но дох­нув мо­роз­ным по­ры­вом в ли­цо. — Что же ты та­кое де­ла­ешь? Ви­дишь ведь, у ме­ня тос­кли­вое на­стро­е­ние. Не мо­гу вспом­нить, что­бы оно бы­ло у те­бя хо­ро­шим. — Шеп­чет с иро­ни­ей, кру­жась во­круг ме­ня, став­ший спо­кой­нее ве­тер. Шеп­чет хо­лод­ны­ми гу­ба­ми мне в ухо, не­за­мет­но ослаб­ляя уку­ты­ва­ю­щий мою шею во­рот­ник. — Ты всег­да мне рад, но и грус­ти сво­ей — ты не мень­ше рад. О, воль­ный, не­уже­ли ты рев­ну­ешь ме­ня к мо­ей грус­ти? Ве­тер скольз­нул в мои ру­ка­ва, огла­жи­вая по ко­же. Вы­брал­ся из-под одеж­ды, и, взъ­еро­шив во­ло­сы, от­ле­тел к краю кры­ши. Но я чувст­во­вал уже се­бя све­жее и чи­ще. Го­род­ская тас­ка от­сту­пи­ла, а на её мес­то взо­шла мяг­кая грусть.
 

[пер­вое: ве­тер]

       Я по­до­шёл к краю кры­ши, за ко­то­рым скрыл­ся ве­тер. Да, он без стра­ха мо­жет си­га­нуть за край. А я? Мне ведь то­же ни­че­го не воз­бра­ня­ет сде­лать шаг на­встре­чу рас­ки­нув­шим­ся под до­мом клум­бам. Об­нять­ся с низ­ко­рос­лы­ми де­рев­ца­ми, и, вспуг­нув кус­тар­ник, уто­нуть в мёр­з­лой зем­ле. Ве­тер под­ле­тел и рез­ко пнул ме­ня в спи­ну, под­тал­ки­вая ме­ня к краю, — Что за­ду­мал­ся? Дейст­вуй быст­рее, и уже се­год­ня мы по­мчим­ся встре­чать мо­роз­ный рас­свет вмес­те с пти­ца­ми. С ума со­шёл? — воз­му­тил­ся я. — Де­лать мне, что ли, не­че­го? Рас­ска­зы­вай эти бай­ки ник­чём­ным ма­ло­душ­ным ны­ти­кам. Хо­тя они, и без тво­их уве­ще­ва­ний, в по­бе­ге от стра­ха сво­е­го, за край шаг­нут. Да, но их, ле­тать с со­бой, я не по­зо­ву. — до­го­во­рив ве­тер умчал­ся ку­да-то к го­ри­зон­ту. Ему мой от­вет. Вид­но. Не ну­жен.

 

       Я сел на хо­лод­ный и рас­кро­шен­ный край кры­ши, све­сил но­ги в сто­ро­ну ле­жа­щей да­ле­ко вни­зу зем­ле. Хо­лод­но. Я под­нял­ся и огля­дел за­ли­тую лун­ным све­том кры­шу, и уви­дел, что на фо­не круг­ло­го гла­за ноч­но­го све­ти­ла ле­тит кто-то. Ис­по­лин­ская тень, мер­но взма­хи­вая крыль­я­ми, под­ле­та­ла к кры­ше. Я под­нял в при­вет­ст­вии ру­ку, и лун­ный дра­кон, не до­ли­тая не­сколь­ких мет­ров пе­ре­ки­нул­ся в ко­та. Ог­ром­но­го, чёр­но­го, с блес­тя­щей в лун­ном све­те шерс­тью, мяг­ко при­зем­лив­ше­го­ся на кры­шу. Прав­да, раз­ме­ром он был ку­да круп­нее со­бак. Эда­кий вы­со­ко­э­таж­ный тигр.

 

       Не раз­де­ляю тво­е­го ве­селья, — ска­зал кот, под­ни­ма­ясь на зад­ние ла­пы. А я и не знал, что ты мо­жешь… Кот-дра­кон мяг­ки­ми, сколь­зя­щи­ми ша­га­ми по­до­шёл и стал ря­дом со мной, у края кры­ши. Ког­да он спус­кал­ся на кры­шу, я сто­ял к не­му вполобо­ро­та. Он по­ло­жил мне ру­ку на пле­чо, — Так удоб­нее с кры­ши смот­реть? Я по­смот­рел в глу­бо­кие зме­и­ные гла­за ко­та, и уви­дел в них теп­ло­ту улыб­ки. Сно­ва я ис­пы­тал тре­пет пе­ред его со­вер­шенст­вом. По­ле­тим со мной, в гос­ти к од­ной пре­лест­ной да­ме? Зна­ешь, я тво­их «пре­лест­ных дам» по­ба­ива­юсь, — улыб­нул­ся я.
 

       Кот не от­ве­тил, а по­смот­рел в сто­ро­ну лу­ны. Мо­жет он сно­ва про­ка­тит ме­ня на се­бе? Нет, — от­ве­тил на не­за­дан­ный во­прос кот-дра­кон, го­раз­до ве­се­лее. И на­ле­тав­ший ве­тер рас­пах­нул мою курт­ку, за­брал­ся под толс­тов­ку и столк­нул с кры­ши.

 

[вто­рое: го­род]

       Нет, я не упал. Как ве­тер мо­жет упасть? Ве­тер пре­вра­тил ме­ня в та­ко­го же как он. Мо­жет к это­му он ме­ня под­тал­ки­вал. Ког­да уго­ва­ри­вал спрыг­нуть с кры­ши добро­воль­но. Мо­жет это так про­ис­хо­дит? Нет, вряд ли. Он по­да­рил свою сущ­ность мне, на­вер­ное, толь­ко по прось­бе дра­ко­на. Что ж, вос­поль­зу­ем­ся, и я рва­нул, что бы­ло сил, меж­ду плот­но на­са­жен­ны­ми стол­ба­ми мно­го­э­таж­ных до­мов. Ще­ко­тал се­бе бо­ка ост­ры­ми вы­сту­па­ми бал­ко­нов, сколь­зил по стёк­лам окон в спаль­ни спя­щих де­тей. Об­ни­мал­ся с кро­на­ми де­ревь­ев, взви­вал вверх со­дер­жи­мое му­сор­ных ба­ков. Хва­тал за по­лы пла­щей ша­га­ю­щих по ноч­ным ули­цам де­ву­шек. Ка­сал­ся их озяб­ших рук и щёк. За­гля­ды­вал в гла­за.

 

      Не увле­кай­ся. — Дра­кон-кот пой­мал ме­ня в своё кры­ло. — Мы мо­жем опоз­дать. Ох, ко­неч­но-ко­неч­но, прос­то это ощу­ще­ние. Не под­да­вай­ся на со­блазн вет­ра. Он сам не по­ни­ма­ет. Ты мо­жешь стать вет­ром, но по­ка не су­ме­ешь. Ты бу­дешь ле­теть с ним в объ­ять­ях, но… этот по­лёт бу­дет длить­ся так дол­го, как вы­со­ко ты смо­жешь взо­брать­ся. А что же сей­час? Я те­бе не­мно­го по­мог. Я же не транс­порт­ное средст­во, во­зить те­бя на сво­ей спи­не, ког­да ты и сам мо­жешь. Это… сам по­ни­ма­ешь. Я не мо­гу. Знаю.

       
       Дра­кон, удер­жи­вая ме­ня под сво­им кры­лом, на­пра­вил нас ку­да-то вверх. К не­ви­ди­мым в ноч­ном све­те го­ро­да звёз­дам. Ночь — это кра­си­во. Ноч­ной го­род с вы­со­ты по­лёта вет­ра — пре­кра­сен. У не­го своя осо­бен­ная кра­со­та, ко­то­рая не име­ет ни­че­го об­ще­го с гар­мо­ни­ей и со­вер­шенст­вом. Но этот клу­бок из нер­вов, ас­фаль­та, тём­ных про­ул­ков и не­спя­щих ламп, рож­дал свою уни­каль­ную кра­со­ту. Эту кра­со­ту ни­кто не со­зда­вал, она са­ма рож­да­ет­ся у нас в го­ло­вах, ког­да мы смот­рим на неё со сто­ро­ны. Кра­со­та не­со­вер­шен­но­го — сло­жен­ная из ты­ся­чи ни­что­жеств, и по­ро­див­шая сверхнич­то­жест­во. Став­шая си­лой и кра­со­той го­ро­да. И она не под­чи­ня­ет­ся ни од­но­му из со­став­ля­ю­щих её ни­чтож­нос­тей, как бы они не тщи­лись. Ни­ко­му не пред­ле­жа­щая ди­кая си­ла, рас­сы­пан­ная в но­чи огонь­ка­ми от го­ри­зон­та до го­ри­зон­та.

 
       Дра­кон-кот мол­ча на­прав­лял нас всё вы­ше и вы­ше. И, ког­да мы до­ста­точ­но вы­со­ко по­гру­зи­лись в чер­но­ту не­ба, я уви­дел Го­род. Го­род по­смот­рел на ме­ня то­же. Воз­мож­но, не будь со мной мо­е­го спут­ни­ка, он раз­да­вил бы ме­ня сво­им тя­жёлым взгля­дом, но под кры­лом дра­ко­на он мне не гро­зит.
 

       Что же ты смот­ришь на ме­ня так, слов­но не ты рос у ме­ня, все эти го­ды, на гла­зах и ули­цах? — спро­сил ме­ня Го­род. Зна­чит, ты осо­зна­ешь се­бя? Осо­зна­ешь то, ка­кой ты есть, Го­род. Я не по­ни­маю, о чём ты спра­ши­ва­ешь. — от­ве­ти­ла бес­край­няя рос­сыпь улиц и ог­ней. — Не осо­зна­вать се­бя мож­но толь­ко по собст­вен­но­му же­ла­нию. Ты по­зво­лишь мне вер­нуть­ся? А раз­ве ты ухо­дил? То, что мне нуж­но от те­бя, сей­час сто­ит у края кры­ши, а что в го­ло­ве, вмес­то те­бя, ве­тер… это не страш­но.
 

[третье: хо­зяй­ка]

       Мы при­бли­жа­лись к лу­не. Вот, пе­ред на­ми в воз­ду­хе раз­вер­нул­ся не­зри­мый ко­ри­дор. Его не­бы­ло вид­но, но он ощу­щал­ся тор­жест­вен­ной ко­лон­на­дой, рас­ки­нув­ше­го­ся в не­бе двор­ца. Сколь ни тщись я, а уви­деть его не смо­гу. Но как же за­ми­раю я от ощу­ще­ния его мо­за­ич­ной клад­ки на по­тол­ках, ак­ку­рат­ных пли­то­чек, до­ро­жек вдоль не­ви­ди­мых клумб и фон­та­нов в про­зрач­ных дво­ри­ках.

 

       Мы ша­га­ли с дра­ко­ном (в об­ли­ке ко­та) пря­мо по воз­ду­ху — на­встре­чу лу­не. Но воз­дух не был пу­с­тым. Он был на­пол­нен не­до­ступ­ным обыч­ным ор­га­нам чувств тор­жест­вом. Я об­рёл свой при­выч­ный об­лик, всё же, не хо­чу я в гос­ти в об­ра­зе вет­ра хо­дить.
 

       Ста­ли по­яв­лять­ся лёг­кие и све­тя­щи­е­ся ни­ти па­у­ти­ны. Они сви­са­ли ни ­от­ку­да, и ухо­ди­ли в ни­ку­да. Я на­кло­нял го­ло­ву и по­во­ра­чи­вал пле­чи, про­пус­кая се­бя ми­мо па­у­ти­нин­ки, а их ста­но­ви­лось всё боль­ше. Тя­ну­лись, ку­да-то впе­рёд, узор­ны­ми пе­ре­се­че­ни­я­ми рос­чер­ков. Раз­мы­ва­лись пер­спек­ти­вой, в сплош­ной све­тя­щий­ся ко­кон лу­ны, в са­мом серд­це ко­то­рой, ви­се­ла жен­ская фи­гу­ра.
 

       Но, по­че­му так? — спро­сил я дра­ко­на, раз­гля­ды­вая то, что спу­та­ли по ру­кам и но­гам све­тя­щи­е­ся ни­ти па­у­ти­ны: кра­си­вую жен­скую фи­гу­ру. Они опле­та­ли ей ру­ки, но­ги и та­лию. Спу­ты­ва­лись мно­жест­вен­ны­ми пря­дя­ми на за­пясть­ях и ло­дыж­ках, опле­та­ли грудь и бёд­ра. На­мо­та­лись во­круг го­ло­вы, за­кры­вая гла­за и за­пу­ты­ва­ясь в во­ло­сах. Нет, ты не по­нял. Она не плен­ни­ца, что ты. Она то­же го­то­ви­лась к на­ше­му при­хо­ду, раз­ве те­бе не нра­вит­ся её платье? Если нет, то про­шу, не го­во­ри это­го вслух. Так бу­дет так­тич­нее… Впро­чем, не бой­ся — я по­нял, о чём ты спра­ши­вал, ду­маю — по­нял и ты, как я от­ве­тил.

 
       Да, лун­ная хо­зяй­ка бы­ла пре­крас­на. Это не мог­ла скрыть, опу­тав­шая её и рас­хо­дя­ща­я­ся на мно­гие ки­ло­мет­ры в сто­ро­ны, све­тя­ща­я­ся па­у­ти­на. Не мог­ла скрыть. Мог­ла толь­ко укра­сить. Ведь на­сто­я­щую кра­со­ту не­льзя ис­пор­тить, мож­но толь­ко сде­лать кра­ше. Де­вуш­ка, рас­пя­тая в тон­ких мот­ках пут, оста­ва­лась не­по­движ­на, словно была пленена незримым охотником. Но я по­ни­мал, что она улы­ба­ет­ся нам уют­ным мяг­ким све­том, ис­хо­дя­щим от её рос­кош­но­го платья.
 

       Ког­да мы по­до­шли бли­же, мне ста­ло яс­но, что хо­зяй­ка очень вы­со­ка. Рост её пре­вы­шал триж­ды мой. Мяг­кий жёл­то­ва­тый свет из­лу­ча­ли не толь­ко па­у­тин­ки, но и сама хо­зяй­ка. Глад­кая и бар­ха­тис­тая от си­я­ния ко­жа, бы­ла до­стой­на от­дель­ных пе­сен. Дра­кон, в об­ли­ке ко­та, по­до­шёл вмес­те со мной, и мы по­кло­ни­лась. Хо­зяй­ка не­по­движ­но от­ве­ти­ла на наш по­клон.
 

[чет­вёр­тое: чае­пи­тие]

 

     Рас­ска­зы­вай­те, до­ро­гие гос­ти, с чем по­жа­ло­ва­ли, — по­яви­лась мысль в мо­ей го­ло­ве, но толь­ко я точ­но знал, что не я её по­ду­мал. Это бы­ла мысль Хо­зяй­ки. — Мо­жешь, не от­но­сить­ся столь серь­ез­но к мо­е­му име­ни — это все­го лишь имя. Звуч­ное и на­ро­чи­тое, но имя. Имя так же важ­но, как и его по­ни­ма­ние те­ми, кто его слы­шит. По­то­му не бой­ся и прими то, что я дейст­ви­тель­но бес­ко­неч­но да­ле­ка от тво­е­го по­ни­ма­ния, по­то­му несто­ит и стес­нять­ся. А значит, не ставь ме­ня в не­лов­кое по­ло­же­ние сво­им сму­ще­ни­ем.

 
       Ска­зан­ное тре­бо­ва­ло об­ду­мы­ва­ния. Не по­ни­мая, как от­ве­тить, я по­на­де­ял­ся, что Кот-дра­кон зна­ет, как при­ли­чест­ву­ет го­во­рить в та­кой мо­мент. Но он мол­чал. Мол­чал, си­дя на не­ви­ди­мом сту­ле, с не­ви­ди­мой чаш­кой и смот­рел на Хо­зяй­ку, не про­из­но­ся ни сло­ва. Че­го это он? — уди­вил­ся я, но не вслух, ко­неч­но же. Бе­се­ду­ет со мной, — вдруг по­яс­ни­ла хо­зяй­ка. Без­звуч­но. Без слов. Об­ра­за­ми и вос­по­ми­на­ни­я­ми. О том, что есть, и от­то­го ни­ког­да не слу­чит­ся. Яр­че, мно­го­мер­нее и по­нят­нее ты­ся­чи слов, а глав­ное про­ще. Ты­ся­ча слов не удер­жит и кру­пи­цы смыс­ла, рас­пы­лив его и рас­тво­рив в сво­ём мно­го­з­ву­чии. От­то­го, что бы ты ни хо­тел мне по­ве­дать, ты смо­жешь ска­зать мне толь­ко сло­ва. Но сло­ва ли ты мне хо­чешь го­во­рить? Твой друг ве­да­ет мне, а я внем­лю ему. С то­бой же, мы прос­то по­бол­та­ем. Но не бой­ся — ты услы­шишь ме­ня, а я пой­му те­бя. 

 
       Вот по­слу­шай. — по­ли­лась мыс­лен­ная ре­ка Хо­зяй­ки в мою го­ло­ву. — Сло­ва спо­соб­ны толь­ко рас­пы­лять суть ска­зан­но­го. И чтоб луч­ше по­яс­нить, нуж­но боль­ше слов. И чем боль­ше этих слов бу­дет впле­те­но для яс­нос­ти, тем тя­же­лее бу­дет по­нять, что же бы­ло ска­за­но. За­чем те­бе знать, о чём бе­се­дую я с Ко­том-дра­ко­ном. Раз­ве не­че­го ска­зать нам с то­бой друг дру­гу? Есть ли нам де­ло до чу­жих раз­го­во­ров? Я мо­гу го­во­рить и с ним, и с то­бой, и с мно­жест­вом тех, кто об­ра­тит­ся ко мне ли­цом в эту ночь.
 

       А мож­но, и мне чаю? — чувст­вуя, как не­ле­по это зву­чит, спро­сил я. Да. И ру­ки мои ощу­ти­ли тёп­лые бо­ка прос­той гли­ня­ной круж­ки. Под­не­ся к гу­бам, я от­пил пус­то­ты. — Прос­ти ме­ня Хо­зяй­ка. Я не бу­ду за­да­вать те­бе во­про­сов. У ме­ня нет на­столь­ко важ­ных и воз­вы­шен­ных за­дач, ко­то­рые долж­но за­да­вать те­бе. От­ве­ты, ко­то­рые мне воз­мож­но нуж­ны, мож­но по­лу­чить про­ще. Не­льзя зло­упо­треб­лять гос­теп­ри­им­ст­вом. Без осо­бых при­чин на то. Я прос­то по­го­во­рю с то­бой, и я знаю, что мне бу­дет от это­го очень хо­ро­шо.
 

       Я пе­ре­стал об­ра­щать вни­ма­ния, что раз­го­ва­ри­ваю сам с со­бой. На­хо­дясь внут­ри ме­ня, Хо­зяй­ка да­ва­ла мне на­мно­го боль­ше, чем будь она ря­дом со мной. Она рас­ска­зы­ва­ла о мно­гом. Но я не за­по­ми­нал, а прос­то на­слаж­дал­ся не­обыч­ным раз­го­во­ром с ней.

 

       За всё вре­мя я толь­ко не­сколь­ко раз от­пил из круж­ки. Мер­но про­дол­жа­лись на­ши об­ще­ния, и я на­слаж­дал­ся кра­со­той па­у­тин­ных узо­ров, которые сколь­зи­ли из пус­то­ты, где-то там скры­ва­лись они в дым­ке. Их на­ча­ло и ко­нец не­обоз­ри­мы, и от то­го не­льзя ска­зать с уве­рен­ностью, су­щест­во­ва­ли ли.
 

[чет­вёр­тое: па­де­ние или спуск]

       Вре­мя шло не­за­мет­но, а нуж­но бы­ло уже воз­вра­щать­ся. Ту­да, к вет­ру, на те­ря­ю­щей­ся где-то вда­ли кры­ше, сте­ре­гу­ще­му моё те­ло . Из-за этой мыс­ли, я впер­вые ре­шил гля­нуть вниз, на бес­край­нюю рос­сыпь ог­ней бес­ко­неч­но­го го­ро­да. Воз­мож­но, я что-то пу­таю, но ме­с­та он дол­жен за­ни­мать по­мень­ше. Но от края до края зем­ной чер­но­ты, све­ти­лись, гля­дя на нас, кро­хот­ные ис­кор­ки окон-глаз. Под но­га­ми мер­но полз­ли жи­день­кие об­ла­ка ме­шав­шие об­зо­ру кое-где, лёг­кой ву­алью.

 

       Кот-дра­кон встал. Мы рас­про­ща­лись с Хо­зяй­кой, как то­го тре­бо­ва­ли при­ли­чия. Пой­дём, — ска­зал мой про­вод­ник и спут­ник. И мы шаг­ну­ли вниз, рас­тво­ряя не­нуж­ные сей­час те­ла в па­де­нии. В стру­я­щем­ся воз­ду­хе. В очи­ща­ю­щей безыс­ход­нос­ти. Жаль бы­ло рас­ста­вать­ся с при­сут­ст­ви­ем Хо­зяй­ки внут­ри. Но и боль­ше­го я бы вы­нес­ти не смог. Бы­ло ров­но столь­ко, сколь­ко нуж­но, и от­пе­ча­ток че­го-то остал­ся в мо­ём серд­це. Зна­чит, нет ни­ка­ко­го рас­ста­ва­ния. Как нет рас­сто­я­ния и па­де­ния. Нет вет­ра. Нет рос­сы­пи ог­ней. Нет го­ро­да. Ни­че­го это­го нет. Как нет и Хо­зяй­ки.
 

       Хо­зяй­ки нет. Её нет на­столь­ко, что ей не­нуж­но да­же быть, что­бы от­сут­ст­во­вать. Ведь, от­сут­ст­вие под­ра­зу­ме­ва­ет пред­шест­ву­ю­щее ему при­сут­ст­вие, а Хо­зяй­ке не­нуж­но ни то ни дру­гое. Толь­ко тот, кто хо­чет её услы­шать, мо­жет впус­тить её в се­бя, и услы­шать в се­бе. И это­го до­ста­точ­но. И та­кой дли­тель­ный по­ход к ней, на­вер­ное, лишь ри­ту­ал.

 

       Разо­рван­ный в клочья, бью­щим на­встре­чу воз­ду­хом, я сно­ва стал вет­ром. Но па­де­ние не ста­ло ме­ние стре­ми­тель­ным. По­ни­маю, по­ду­ма­лось мне, под­нять ме­ня на эту вы­со­ту смог Дра­кон, оче­вид­но, спус­тить­ся от­сю­да я то­же не в со­сто­я­нии. Толь­ко упасть. Да­же пос­ле бе­се­ды с Хо­зяй­кой.
 

       Всё ты мо­жешь, — го­ло­ва дра­ко­на ока­за­лась у са­мо­го мо­е­го уха. Он па­рил в сво­ём ис­пол­нен­ном со­вер­шенст­ва и кра­со­ты во­пло­ще­нии. Рас­ки­нув­шая в лун­ном све­те крылья гар­мо­ния. Воз­дух за­тре­пе­тал пред ним, и мо­гу­чим дви­же­ни­ем ко­жи­с­тых крыл дра­кон за­мед­лил на­ше па­де­ние. — Прос­то не же­ла­ешь. И пра­виль­но, воз­мож­но, де­ла­ешь. За­чем стре­мить­ся всту­пить в уме­ние без на­доб­нос­ти на то? Ведь, если по­спе­шишь всту­пить, то и на­доб­ность не за­ста­вит се­бя ждать. Но не­же­ла­ние об­ла­дать уме­ни­ем — это дру­гое. В те­бе спле­лись лень и страх. И в этом нет стыд­но­го. Это твоя чер­та, и она твоя. Не пы­тай­ся вы­рвать из се­бя свой страх. При­ми его на­ли­чие, и ре­шай, как дейст­во­вать, зная о сво­ём стра­хе. Ина­че же — истра­тишь то вре­мя, что ты се­бе от­ме­ря­ешь, на борь­бу со стра­ха­ми и ле­нос­тя­ми. 
 

       Хо­ро­шо, что не рас­спра­ши­вал хо­зяй­ку. Её от­ве­ты от­пе­ча­та­лись бы в тво­ей ду­ше, а зна­ние из­ме­ни­ло бы те­бя. Но ты сам по­ни­ма­ешь, ка­кие во­про­сы мог за­дать. Хо­тя, бо­юсь, не пра­виль­но по­ни­ма­ешь, хоть и по­сту­пил вер­но. Что сде­ла­ли бы с то­бой от­ве­ты на твои не­пра­виль­ные во­про­сы? Да­же от­веть на них я, по­следст­вия бу­дут мень­ше.
 

       Ты сла­бее хо­зяй­ки? Дра­кон-кот рас­хо­хо­тал­ся: Что мож­но по­знать в срав­не­нии, кро­ме са­мо­го срав­не­ния? Нет тол­ку ров­нять нас. Что за си­лу ты име­ешь вви­ду, что я в ней мо­гу быть сла­бее, чем Хо­зяй­ка? Или мо­жет, ты раз­мыш­ля­ешь об энер­ге­ти­чес­ких пла­нах? Си­ла и энер­гия — это ил­лю­зия кон­тро­ля. А кон­троль, на­вер­ное, лишь ил­лю­зия не­об­хо­ди­мая для оправ­да­ния су­щест­во­ва­ния. Сар­казм в глос­се Дра­ко­на-ко­та пе­ре­рос в иро­нию, а та пе­ре­рос­ла, в свою оче­редь, в хо­хот рас­ка­тив­ший­ся к го­ри­зон­там.
 

       Но я вдруг пе­ре­стал слу­шать дра­ко­на. Потому что уви­дел то, что не за­ме­тил ког­да под­ни­мал­ся сю­да — па­ря­щая на пол­пу­ти, меж­ду зем­лёй и не­бом, ло­доч­ка под па­ру­сом. Чёр­ная ло­доч­ка с бе­лым ки­сей­ным па­ру­сом. И я из­вер­нул­ся, что­бы про­ле­теть по­бли­же к ло­доч­ке. 
 

[пя­тое: ры­бал­ка]

       Дра­кон был, ви­ди­мо, не про­тив. И мы скольз­ну­ли на па­лу­бу лод­ки. Я и кот (дра­кон). В лод­ке си­дел ры­бак. Это был су­ту­лый ста­рик, в ши­ро­ко­по­лой истрёпан­ной шля­пе. На но­гах у не­го бы­ли ог­ром­ные са­по­жи­щи с отво­ро­та­ми, а на бор­ти­ке, под­ле не­го, был ряд све­шен­ных удо­чек. Ры­бак по­вер­нул го­ло­ву в на­шу сто­ро­ну, на ли­це его бы­ли се­дые усы и бо­ро­да, он вы­нул изо рта длин­ную, щер­ба­тую от вре­ме­ни, ку­ри­тель­ную труб­ку. При­щу­рив­шись, он вы­пус­тил ко­леч­ко ды­ма, и спро­сил: Что же, дру­го­го ме­с­та для по­сад­ки не мог­ най­ти, весь улов рас­пу­га­ешь. А что вы ло­ви­те? — спро­сил я. Сны.
 

       Я при­гля­дел­ся к удоч­кам, и уви­дел, что хо­тя уди­ли­ща и бы­ли, как у са­мых обык­но­вен­ных удо­чек, но вот лес­ка… Све­тя­щи­е­ся се­реб­ри­с­тые па­у­тин­ки (по­хо­жие чем-то на те, что бы­ли в платье Хо­зяй­ки), при­вя­зан­ные к удоч­кам, вы­ги­ба­ясь ду­гой ухо­ди­ли в не­бо. А там, ввер­ху, на кон­це лес­ки-па­у­тин­ки, при­вя­зан­ные как на­жив­ка, тре­пе­та­ли све­тя­щи­ми­ся кры­лыш­ка­ми ба­боч­ки.
 

      Как же вы ло­ви­те сны? — про­дол­жал я рас­спро­сы. Как-как, на­жив­ляю ба­боч­ку, и вы­пус­каю в не­бо. Сны льнут к ним, и я мо­гу их под­смот­реть, если ко­неч­но за­хо­чу. — рас­сме­ял­ся вдруг ста­рый ры­бак. — По­ни­ма­ешь, не вся­кий сон мож­но пус­тить в свой. Те­бя я пус­тил, мне ста­ло ин­те­рес­но, кто это так ли­хо в гос­ти к Лу­не но­сил­ся. Дав­но та­ко­го не­бы­ло. Не­уже­ли он не за­ме­тил дра­ко­на? Впро­чем, об этом не сто­ит спра­ши­вать. Да он не ви­дит ме­ня, и не знаю, нуж­но ли ему ме­ня ви­деть во­об­ще ког­да-ни­будь. — Под­твер­дил дра­кон, и уточ­нил, — Он и без ме­ня пре­крас­но справ­ля­ет­ся. Смот­рит сны, но прос­то на­слаж­да­ет­ся ими. Они ему — лишь уте­ха, для из­ра­нен­ной дол­гой жизнью, ду­ши. А мож­но и мне по­смот­реть? — спро­сил я и Дра­ко­на, и ры­ба­ка. По­про­буй, — от­ве­ти­ли Кот-дра­кон и ры­бак вмес­те. И ста­рик про­тя­нул мне ма­лень­кую удоч­ку, с при­вя­зан­ной на тон­кой па­у­ти­не ба­боч­кой.

 

       Я вгля­дел­ся в тре­пе­щу­щие кры­лыш­ки. Во­круг неё кру­жи­лись еле раз­ли­чи­мые об­лач­ка чу­жих грёз. Кош­ма­ры, эро­ти­чес­кие ве­де­ния, по­го­ни, от­кро­вен­ность, по­та­ён­ность. Страх и на­слаж­де­ния. Вы­бор грёз был ог­ро­мен, — и все они под­ни­ма­лись и па­ри­ли над Го­ро­дом, под­ле­тая к на­жив­ке ры­ба­ка.
 

       Нет, ре­шил я вдруг, не бу­ду под­гля­ды­вать чу­жой сон. Яс­ное де­ло, что од­ним под­смот­рен­ным сном не обой­дет­ся. И я за­ве­ду се­бе та­кую же ло­доч­ку. Каж­дую ночь, под­ни­ма­ясь над Го­ро­дом, бу­ду ло­вить чу­жие сны, чтоб под­смот­реть их. По­бла­го­да­рив ры­ба­ка, я вер­нул ему удоч­ку. Но об­лач­ка снов ви­дел по-преж­не­му.
 

       Я уви­дел не­обыч­ный сон. Нет не сам сон, а толь­ко его от­го­ло­сок, па­ря­щий в звёзд­ном не­бе. Сон это при­над­ле­жал мо­ло­дой де­вуш­ке, дрем­лю­щей в кро­ва­ти, при­дви­ну­той к са­мо­му ок­ну, на са­мом верх­нем эта­же вы­со­ко­го до­ма. Лу­на, про­би­ва­ясь сквозь што­ры, осве­ща­ла её чис­тое и юное ли­цо. Её рос­кош­ные чёр­ные во­ло­сы раз­ме­та­лись по по­душ­ке и по об­на­жён­ным неж­ным пле­чам, тон­кие ру­ки ле­жа­ли по­верх оде­я­ла. Столь­ко пре­крас­но­го и эро­тич­но­го бы­ло в этой кар­ти­не, вы­хва­чен­ной лун­ным све­том, что я го­тов был лю­бо­вать­ся ею очень дол­го.
 

[шес­тое: кра­со­та]

       Я со­ско­чил с лод­ки и по­ле­тел к её до­му. Пом­ни, те­бя ждёт ве­тер, не зло­упо­треб­ляй его услу­гой, ина­че он не удер­жит­ся и шаг­нет с кры­ши. — бро­сил мне вслед Дра­кон. Я пом­нил, но мне хо­те­лось взгля­нуть по­бли­же.

 

       Поч­ти до­ле­тев до её ок­на, ко мне об­ра­тил­ся Го­род, я сно­ва по­чувст­во­вал его тя­жёлое без­гра­нич­ное при­сут­ст­вие. Ты­ся­чи час­тей со­став­ля­ю­щих Го­род, спле­лись в еди­ную стран­ную и силь­ную во­лю. И го­род спро­сил ме­ня: Как мо­жешь ты, пос­ле встре­чи с хо­зяй­кой, лю­бо­вать­ся та­кой прос­то­той? Спя­щая, она пре­крас­на, как цве­ток, но ког­да бодр­ст­ву­ет, она прос­то со­став­ля­ю­щая часть, од­на из тех, что на­де­ля­ют ме­ня властью над ей по­доб­ны­ми. На твой взгляд она кра­си­ва, но что её кра­со­та пред ли­ком Хо­зяй­ки? Усты­дись.

 
       Го­род, — про­го­во­рил я ти­хо, уса­жи­ва­ясь на под­окон­ни­ке, и гля­дя че­рез стек­ло, на мир­но спя­щую де­вуш­ку. На слег­ка дро­жа­щие от буйст­ва грёз длин­ные тон­кие рес­ни­цы. Скольз­нув­шие по лбу бро­ви, стру­я­щи­е­ся по по­душ­ке и ли­цу блес­тя­щие чёр­ные ло­ко­ны. Мяг­кие, чёт­ко очер­чен­ные гу­бы, со­гре­тые собст­вен­ным ды­ха­ни­ем. — Ме­ня кра­со­та Хо­зяй­ки оше­ло­ми­ла. Я пред ней тре­пе­щу, как му­ра­вей пе­ред го­рою. Ме­ня не хва­та­ет, что­бы обо­зреть её кра­со­ту. Но Ты дру­гое де­ло. Ты, ле­жа­щий до го­ри­зон­тов, каж­дую ночь мо­жешь лю­бо­вать­ся Лу­ной, про­гу­ли­ва­ю­щей­ся над то­бой по не­бу. Дол­гие го­ды ты ви­дишь её, и не мо­жешь на­лю­бо­вать­ся. Ты мо­жет и не ра­вен ей, но ты до­ста­точ­но ве­лик, чтоб лю­бо­вать­ся ею. Не так, как се­ми­лет­ний маль­чиш­ка, лю­бу­ю­щий­ся Ко­ро­ле­вой, сре­за­ю­щей в са­ду цве­ты, а как чи­нов­ник за прин­цес­сой. Я знаю, что эта де­ва, без­мя­теж­но спя­щая в на­пол­нен­ной грёза­ми по­сте­ли, не не­сёт в бодр­ст­во­ва­нии сво­ём ни­че­го до­стой­но­го вос­хи­ще­ния. В ме­ру обыч­ная, в ме­ру кап­риз­ная. Но ког­да спит, она те­ря­ет свой за­учен­ный об­лик, и пре­тво­ря­ет­ся в пре­крас­ное ве­де­ние, ко­то­рым при­ят­но лю­бо­вать­ся, слов­но сто­ять под лет­ним солн­цем и ды­шать рас­ту­щей тра­вой и цве­та­ми. 
 

       Не знаю, удов­летво­рил­ся ли го­род мо­им от­ве­том, но он за­мол­чал. И я, по­ни­мал, что со­зер­цать спя­щую кра­са­ви­цу мож­но сколь угод­но дол­го. Но прей­дет рас­свет, или ве­тер ус­та­нет ме­ня ждать, или я раз­бу­жу её по­це­лу­ем. По­ра воз­вра­щать­ся.
 

[седьмое: о вет­ре]

       Ве­тер ждал ме­ня, гля­дя из мо­е­го те­ла вниз, стоя у са­мо­го края кры­ши. Воз­мож­но, на­слаж­дал­ся пред­в­ку­ше­ни­ем не­ве­до­мо­го ему па­де­ния. Я под­ле­тел к не­му и столк­нул с кры­ши. Но не упал. Мяг­кая ла­па удер­жа­ла ме­ня за пле­чё. Кот-дра­кон сто­ял ря­дом, я по­вер­нул­ся к не­му, и он ска­зал: Хо­ро­шо, что вер­нул­ся. Блуж­дать вет­ром це­лую веч­ность — не луч­ший спо­соб по­те­ри се­бя. При­дёт вре­мя, и ты, не стра­шась, бу­дешь ша­гать с кры­ши зная, что ле­жит за кра­ем. Воз­мож­но, на­про­тив, ни­ког­да это­го не смо­жешь по­нять, но сей­час важ­но то, что ты вер­нул­ся. По сво­ей во­ле.
 

       Что пло­хо­го в том, что я мог стать вет­ром? Ведь я мог ле­теть к го­ри­зон­ту, встре­чать рас­свет и тан­це­вать меж­ду до­ма­ми Го­ро­да. Я мог лю­бо­вать­ся юны­ми де­ва­ми, дрем­лю­щи­ми в сво­их по­сте­лях, или пи­шу­щих при све­те лам­пы в сво­их днев­ни­ках. Мог бы по­ки­дать душ­ный го­род по сво­ей во­ле, и ды­шать на при­волье по­ле­вы­ми цве­та­ми, рас­чё­сы­вать се­бя лес­ной ча­що­бой.

 

      Что же, ты дейст­ви­тель­но мог стать вет­ром. Но если бы смысл был в том, что­бы ты вет­ром стал , за­чем бы ты рож­дал­ся че­ло­ве­ком? Мно­гие из вас ста­но­вят­ся вет­ром, ища бо­лее прос­то­го и воль­но­го су­щест­во­ва­ния, и те­ря­ют в нём се­бя. Ведь во­ля и прос­то­та на­мно­го силь­нее че­ло­ве­ка. Они на­столь­ко силь­нее, что рас­ти­ра­ют в пыль ва­шу во­лю сво­ей. Ты бы стал вет­ром, и ве­тер стал бы то­бой. Ты не лю­бо­вал­ся бы, и не тан­це­вал. Не ле­тел бы по сво­ей во­ле в по­ле и лес, а ве­тер нёс бы те­бя ту­да. Раз­гля­ды­ва­ние юных дев не не­сло бы те­бе смыс­ла. К лу­не ты не под­нял бы ли­ка. Ты стал бы сво­бо­дой и прос­то­той, но пре­стал бы быть со­бой. Ве­тер — слиш­ком силь­ное ис­ку­ше­ние для сла­бой во­ли, но ис­ку­сив­шись, она и по­ги­ба­ет от этой не­по­сти­жи­мой и воз­же­лан­ной сво­бо­ды.  
 

       Сла­бость, тще­ду­шие и не­мощь. От­сут­ст­вие по­ни­ма­ния про­ис­хо­дя­ще­го, а осо­бен­но оши­боч­ность тол­ко­ва­ния яв­ле­ний. Ил­лю­зор­ное, со­ткан­ное изо лжи бы­тие так угне­та­ет те­бя, но го­тов ли ты к боль­ше­му? Твоя не­мощь хра­нит твой дух от рас­тво­ре­ния, ведь ты не взрас­тил его для объ­еди­не­ния с боль­шим.
 

       Лу­на не тре­бу­ет пре­кло­не­ния, но всё же ты на­столь­ко вос­тор­жен ей, что не мо­жешь прос­то лю­бо­вать­ся, как не мог бы лю­бо­вать­ся, будь она тво­им му­чи­те­лем. Так и пред­ме­том вос­тор­га че­ло­век не мо­жет лю­бо­вать­ся, по­ра­бо­щён­ный его ве­ли­чи­ем. Так лю­буй­ся же пре­крас­ны­ми юны­ми де­ва­ми, но пом­ни, что пре­крас­ное кро­ет­ся лишь в об­лас­ти тво­е­го по­ни­ма­ния.
 

      Что же те­бя при­во­дит, в по­доб­ный мо­е­му пред лу­ной, тре­пет? — ре­шил спро­сить я Дра­ко­на-ко­та, ко­то­рый уже при­го­то­вил­ся к по­лёту, рас­ки­нув бли­ста­тель­ные крылья над кры­шей. Воз­мож­но то, в чём ты ви­дишь лишь кра­со­ту, и то, как при­во­дит те­бя в вос­торг то, что мне чуж­до и от­то­го по­нят­но.

 

      Не рас­стра­ивай­ся, — шеп­чет кру­жа­щий ря­дом со мной ве­тер. — Кто ска­зал, что мы не смо­жем с то­бой по­ле­тать вмес­те меж­ду кры­ша­ми до­мов. Вы­рвать­ся в при­воль­ное по­ле, вдох­нуть цве­тов и рас­че­сать мыс­ли гу­с­ты­ми за­рос­ля­ми ле­са? От­прав­ляй­ся ско­рее спать, там ждут те­бя уже грёзы о не­вы­ра­зи­мом и прос­том. Здесь быть нет ни­ка­ко­го смыс­ла, но там ты смо­жешь на­учить­ся за­ар­ка­ни­вать ве­тер, чтоб всё это про­де­лать.
 

Доброй но­чи.

Сомнение

 

         Ми­лый мой маль­чик. — Не­зна­ко­мое ли­цо на­кло­ни­лось ко мне. Нет, не раз­гля­деть, тем­но­та вы­ле­пи­ла по­движ­ную рас­плыв­ча­тую фи­гу­ру из об­ман­чи­вых от­тен­ков чёр­но­го. Го­лос мо­ло­дой, но глу­бо­кий. — По­че­му со­мне­ния одо­ле­ли те­бя? Что стряс­лось та­ко­го с тво­ей го­ло­вой, что мыс­ли в ней на­бух­ли и ста­ли рых­лы­ми, слов­но по­ра­жён­ные тяж­кой бо­лезнью? Мозг мой ис­пор­чен чер­вя­ми страс­тей, вгрыз­ши­ми­ся в не­ког­да чи­с­тый дет­ский ум. Они и сей­час по­гру­жа­ют­ся в ла­ко­мое те­ло, спус­ка­ясь сни­зу, под­ни­мая сверху. Они дви­жут­ся к, по­ка ещё тёп­ло­му, серд­цу. Оно ещё жи­во, и от­то­го не­вы­но­си­мо бо­лит. Нет сил тер­петь боль­ше. Это не так. Раз ты ещё тер­пишь, зна­чит, си­лы в те­бе ещё есть. По­ку­да хоть кап­ля те­бя ещё жи­ва — спа­се­ние ещё есть. Ведь то что по­ра­жа­ют чер­ви со­мне­ний не по­на­до­бит­ся те­бе в бу­ду­щем. Но они от­рав­ля­ют ме­ня, — воз­ра­зил я, раз­мыш­ляя о том где же я. — Во мне нет боль­ше по­ни­ма­ния про­ис­хо­дя­ще­го. Я во всём со­мне­ва­юсь. Я смот­рю в зер­ка­ло, и ви­жу там лишь от­ра­же­ния. Я не ве­рю то­му, что го­во­рит те­ле­ви­зор, сло­ва родст­вен­ни­ков ста­ли на­ив­ны­ми, а друзья не­даль­но­вид­ны­ми. 
         На­ко­нец, я со­об­ра­зил, что ле­жу на спи­не, и встал. Ря­дом си­дел кто-то. Но по­во­ра­чи­вать го­ло­ву в её сто­ро­ну я не стал. Тем­но­та и свет об­ман­чи­вы, а внеш­ность тем бо­лее. А вот го­лос. Го­лос то­же об­ма­ны­ва­ет. Ноч­ные гос­ти не спе­шат от­кры­вать ли­ца, ина­че они хо­ди­ли бы днём.
         Пер­вое ощу­ще­ния, ког­да я что-то ви­жу — это скеп­сис. По­след­нее, что я ощу­щаю — раз­дра­же­ние. Я го­тов при­нять, толь­ко преж­де по­спо­рив. Я уве­рил­ся в се­бя, но став­лю под со­мне­ние всё в се­бе, кро­ме все­го в це­лом. Я со­мне­ва­юсь в ми­ре, а он без со­мне­ний уже вце­пил­ся в ме­ня. Он так глу­бо­ко про­ник, что его су­щест­во­ва­ние, те­перь для ме­ня не­из­беж­но. Я всё ана­ли­зи­рую ло­ги­чес­ким ин­ст­ру­мен­том, и, об­ра­до­ван­ный его лож­ны­ми ре­зуль­та­та­ми, впа­даю в буй­ную уве­рен­ность в оче­вид­нос­ти все­го про­ис­хо­дя­ще­го. Я бо­лен зна­ни­ем, на­коп­лен­ным в уго­ду собст­вен­но­му пре­вос­ходст­ву. Я бо­лен сво­ей внеш­ность и сво­им те­лом. Моя ду­ша усну­ла. Моё серд­це упо­ко­е­но под во­ро­хом оче­вид­нос­ти. Же­лез­ные колья уве­рен­нос­ти приг­воз­ди­ли ме­ня, и клочья, и кап­ли ле­тят из ме­ня по вет­ру. Я уга­саю. Уга­саю с каж­дым днём. Ме­ня ста­но­вит­ся всё мень­ше, и всё боль­ше ос­та­ёт­ся от ме­ня. Я так уве­рен в про­ис­хо­дя­щем, что по­ни­маю, что мне не вы­рвать­ся. И нет до­ка­за­тельств то­го, что вы­ры­вать­ся во­об­ще есть смысл.
         Не сто­ит так бес­по­ко­ить­ся. — го­во­рит уве­рен­ны и успо­ка­ива­ю­щий го­лос. — Ку­да ты со­брал­ся вы­ры­вать­ся, до­ро­гой мой? Ка­кие до­ка­за­тельст­ва те­бе нуж­ны? Ве­ра не мо­жет быть под­креп­ле­на до­ка­за­тельст­ва­ми. Ве­ра мо­жет жить толь­ко в том серд­це, что призрело до­ка­за­тельства то­го, во что оно ве­рит. Со­гла­сись, будь у те­бя до­ка­за­тельст­ва, бы­ло бы ли это ве­рой? Ты бо­лен, это так, но бо­лен весь мир. Боль­на я, и бо­лезнью вы­щер­бле­но то, что даль­ше ми­ра, ку­да ты, как мне ка­жет­ся, так стре­мишь­ся. Так мож­но ли тог­да на­зы­вать это те­перь бо­лезнью, ког­да это нор­ма? Мир бес­ко­неч­но раз­ру­ша­ет­ся, и ты не тот, кто его смо­жет удер­жать. Он раз­ру­шал­ся до те­бя, ру­шит­ся в те­бе, про­дол­жит ру­шить­ся, ког­да те­бе до не­го не ста­нет де­ла.
         Но мне не­вы­но­си­мо боль­но не толь­ко за се­бя. Я не мо­гу вы­нес­ти тя­жес­ти стра­да­ний окру­жа­ю­ще­го ми­ра. Но го­раз­до тя­же­лее стра­да­ний — это осо­зна­ние то­го, что в этих стра­да­ни­ях не­ко­го по­ви­нить! Ты не док­тор, и не па­на­цея. Те­бе ни­че­го не из­ме­нить.
         Кто ты? По­че­му успо­ка­ива­ешь ме­ня? Хо­чешь за­пу­тать? Да, ина­че всё бы­ло бы слиш­ком прос­то. Но, по­верь, ни­кто не об­ма­нет те­бя силь­нее, чем ты сам. Не зна­чит ли это, что и боль­ше все­го прав­ды, та­ит­ся в те­бе од­ном? Ты мо­жешь бес­ко­неч­но ре­шать го­ло­во­лом­ки в ло­вуш­ке со­мне­ний, в ла­би­рин­те ра­зу­ма. А мо­жешь уве­ро­вать. И без стра­ха и со­мне­ний но­сит­ся за сво­им хвос­том по кру­гу. Бес­ко­неч­но. От­ве­та нет. И не бу­дет. У ме­ня его то­же нет, не тщись на­деж­дой.
         Но… по­че­му так? Смысл за­да­чи не в том, чтоб по­лу­чить от­вет (он уже есть в кон­це за­дач­ни­ка), смысл за­да­чи в на­хож­де­нии её ре­ше­ния.
И ка­кой же этот от­вет? А ка­кую за­да­чу ты со­брал­ся ре­шить?